Брюсов В. Я. Избранное


Стихотворения, не включавшиеся
В. Я. Брюсовым в сборники

 

 

Тема предчувствий

 

Зигзаги

Волны

Отваги

Полны,

И саги

Луны

Во влаге

Слышны!

Запрета

В искусстве

Мне нет.

И это

Предчувствий

Сонет.

1894

 

К ветрам

 

Заветные ветры! скользя по пустыне,

Развейте мою молодую тоску,

Пусть ляжет она, как посев, по песку,

Пускай прорастет в волчеце и полыни.

 

Скажите, скажите — зачем одинок

Сидит в стороне он, задумчиво-хмурый,

У ног своих чертит тростинкой фигуры

И долго, и долго глядит на песок.

 

Зачем, почему он, бродя по становью,

Глядит только в землю, молчанье храня,

Тогда как другие — все славят меня,

И мучат стихами, и мучат любовью.

 

Покинув палатку, зачем по ночам

Он долго глядит на небесные знаки?

Какие заклятья он шепчет во мраке?

О чем говорит безответным пескам?

 

Он ей отдался, бесконечной пустыне,

Он шепчет признанья звездам и песку, —

Развейте же, ветры, развейте тоску,

Она прорастет в волчеце и полыни.

1895

 

* * *

 

День — сей сияющий покров.

Тютчев

 

В последний раз пропел петух,

Уходят духи с тяжким стоном,

И белый день плывет вокруг,

И воздух полон ранним звоном.

 

Вставайте! — счастье, думы, труд

Для вас воскресли в новом свете,

Вас слуги солнца берегут,

Во мгле природы вы, как дети.

 

А я, бессонный гость ночей,

Я — собеседник ваш случайный,

Я сквозь покров дневных лучей

Все вижу мир — родной и тайный.

1897

 

Дома

 

Я люблю высокие дома,

Где небо чуть светит у крыши,

Я люблю высокие дома, —

И тем больше люблю, чем они выше.

 

Мне грезится город, как дом,

Вместо улиц — стеклянные своды,

И высятся этаж за этажом,

Сады, и залы, и переходы.

 

Мечтая о таких домах,

Я охвачен волненьем странным,

Это бред о грядущих веках,

О человеке ином, но желанном.

 

О, я люблю высокие дома,

Где небо чуть светит у крыши,

Я люблю высокие дома,

Тем больше люблю, чем они выше.

1898

 

* * *

 

А сколько радости и неги

В бегущих медленно часах!

Следов доискиваться в снеге,

Взметать на лыжах белый прах.

 

Найти медвежий путь, тропинку,

Сидеть у проруби весь день,

Пока в воде разрежет льдинку

Тяжелой головой тюлень.

 

Владея радостной тревогой,

Готовый жить и умереть,

Встречать уверенной острогой,

Когда подымется медведь.

 

И пировать под крышей снежной,

И охранять под снегом челн,

И ждать, что океан безбрежный

Опять раскинет гребни волн.

1899

 

* * *

 

Хорошо бы нам додуматься

До весенних песен птиц,

Но шумит немолчно улица

Гордым грохотом столиц.

 

Хорошо бы мне довериться

Взорам нежным и простым,

Но в ночном сияньи месяца

Слишком манит дальний дым.

 

Хорошо любить в созвучии

Верность буквы и черты,

Но мечта — звезда падучая —

Видит бездны с высоты.

1901

 

* * *

 

Я путешественник случайный,

Бродяга в мире, дикий скиф,

Любуюсь на земные тайны,

На храм, на башню, на залив.

 

И медлю пред душой безвестной,

Внимательно любуясь ей,

Как перед статуей чудесной

Жалея покидать музей.

1902

 

* * *

 

Есть поразительная белость

Снегов в вечерний час, и есть

В их белизне — святая смелость,

Земле непокоренной весть!

 

Пусть тьма близка, и закатилось

Нагое солнце за рубеж:

Его сиянье только снилось,

Но небо то ж и дали те ж!

 

И звезды пусть во тьме возникнут

И с изогнутой высоты

Земле свои приветы крикнут:

Они растают, как мечты!

 

Но свет первее солнц и мира,

Свет все — что есть, бессветья нет,

И тьма лишь царская порфира,

В которой выступает свет!

1904

 

* * *

 

Я не видал таинственных лесов

Безудержной природы Индостана,

Причудливых китайских городов

И белых скал льдяного океана;

Не вел войска на приступы твердынь,

И не был венчан в бранном шуме стана;

Дней не влачил в толпе своих рабынь,

Не проходил, протягивая руку,

В чертоги всех богатств и всех богинь;

Не созерцал во всех пределах муку

На лицах мучеников, как судья;

С возлюбленной не пережив разлуку,

Под ноги смерти не бросался я.

Я многого не видел и не встретил,

Пылинка в миллиардах — жизнь моя!

Но до вопросов кто-то мне ответил —

И в безднах я стою без уст и слов…

И светлый мой полет сквозь них не светел.

Грядущих не увижу городов,

Не посещу всех тайн земного круга,

С героями не встречусь всех веков.

Но где в стране от севера до юга

Восторг безвестный обретет душа,

Безвестный трепет скорби и испуга?

Мы все проходим жизнь, как он, спеша,

Возможности переживаем в грезах;

От тихих снов под сводом шалаша

До высшего блаженства в тайных слезах,

И, список чувств запомнив наизусть,

Судьбе, при одобреньях и угрозах,

Мы равнодушно повторяем: пусть!

(1904)

 

Близким

 

I

 

Нет, я не ваш! Мне чужды цели ваши,

Мне странен ваш неокрыленный крик,

Но, в шумном круге, к вашей общей чаше

И я б, как верный, клятвенно приник!

 

Где вы — гроза, губящая стихия,

Я — голос ваш, я вашим хмелем пьян,

Зову крушить устои вековые,

Творить простор для будущих семян.

 

Где вы — как Рок, не знающий пощады,

Я — ваш трубач, ваш знаменосец я,

Зову на приступ, с боя брать преграды,

К святой земле, к свободе бытия!

 

Но там, где вы кричите мне: «Не боле!»

Но там, где вы поете песнь побед,

Я вижу новый бой во имя новой воли!

Ломать — я буду с вами! строить — нет!

 

II

 

Нам руки свободные свяжут

И шею обтянут веревкой,

Попы нам прощение скажут,

Повесят нас быстро и ловко.

 

Я буду качаться, качаться,

Без пошлой опоры на землю,

И будет в бреду мне казаться:

Я шуму великому внемлю.

 

Мне будет казаться: народы

Собрались внизу перед нами,

Искателей новой свободы

Сошлись проводить со слезами.

 

И буду, качаясь, кивать я,

Как будто при громе приветствий,

Как будто все люди мне братья,

Как это мне грезилось в детстве.

 

Кругом, как я корчусь, взирая,

Все зрители будут смеяться,

А я, над толпой умирая,

Все буду качаться, качаться.

1905

 

Балаганы

 

Балаганы, балаганы

На вечерней площади́.

Свет горит, бьют барабаны,

Дверь открыта, — проходи.

 

Панорамы, граммофоны,

Новый синематограф,

Будды зуб и дрозд ученый,

Дева с рогом и удав.

 

За зеленой занавеской

Отделенье для мужчин.

Много шума, много блеска,

Смотрят бюсты из витрин.

 

Зазвонили к перемене.

Красный занавес раскрыт.

Черный фрак на синей сцене

Мило публику смешит.

 

«Раритеты раритетов

Показать я вам готов:

Две находки — из предметов

Отдаленнейших веков.

 

Это — с петлею веревка

(Может каждый в руки взять).

Ей умели очень ловко

Жизнь, чью надо, убавлять.

 

Это — царская корона

(Крест — один, алмазов — сто).

Ей могли во время оно

Делать Некиим — ничто.

 

Все газетные заметки

Прославляют наш музей,

Верьте слову: ныне редки

Амулеты прежних дней».

 

Всяк, кто смотрит, рот разинул,

Все теснятся, стар и мал…

Зазвонили. Вечер минул.

Красный занавес упал.

 

Тихо молкнут барабаны,

Гаснут лампы впереди.

Спят спокойно балаганы

На базарной площади́.

1907

 

* * *

 

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,

Когда кругом пруда реки Неглинной, где

Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный,

И утки вольные жизнь тешили в воде;

 

Когда поблизости гремели балаганы

Бессвязной музыкой, и ряд больших картин

Пред ними — рисовал таинственные страны,

Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

 

Когда на улице звон двухэтажных конок

Был мелодичней, чем колес жестокий треск,

И лампы в фонарях дивились, как спросонок,

На газовый рожок, как на небесный блеск;

 

Когда еще был жив тот «город», где героев

Островский выбирал: мир скученных домов,

Промозглых, сумрачных, сырых, — какой-то Ноев

Ковчег, вмещающий все образы скотов.

 

Но изменилось все! Ты стала, в буйстве злобы,

Все сокрушать, спеша очиститься от скверн,

На месте флигельков восстали небоскребы,

И всюду запестрел бесстыдный стиль — модерн…

(1909)

 

Вечер в поле

 

Солнце сквозь деревья

      сыплет пылью золотой.

Белый, тощий месяц

      в бледном небе сам не свой.

 

Словно желтый веер,

      нив раскрыт широкий круг.

Где-то косы точат,

      свежим сеном веет луг.

 

Тучки в небе дремлют,

      час заката недалек…

Чу! запел протяжно

      пастуший рожок.

1910

 

Одинокая ель

 

Одинокая старая ель,

Еще сохраняя

Девичью стройность ствола,

Все шепчет чуть слышно про дальнюю цель,

Под ветром ветвями печально качая

И новые шишки роняя,

Все новые шишки, еще, без числа…

 

Столетняя мать!

О чем ты так шепчешь? о чем ты мечтаешь?

Ты, древняя, хочешь детей увидать,

Зеленые, стройные ели?

Год за годом с верхних ветвей

Ты новые шишки роняешь,

Чтобы увидеть своих встающих детей,

Чтобы шептать, умирая, о достигнутой цели.

 

Но кругом лишь поля,

У корней твоих реет дорога.

Или эта бесплодна земля?

Или небо к мечте твоей строго?

Ты одна.

Кропит тебя дождь; шевелит тебя буря;

За зимней стужей сияет весна,

 

И осень за летом приходит, глухая…

Столетняя ель,

Одинокая, ветви понуря,

Ветви под ветром качая,

Ты шепчешь чуть слышно про дальнюю цель.

1910

 

Весна

 

С пестрым мешком за плечами татарин,

В чуйке облезлой веселый мужик,

С дымной сигарой задумчивый барин,

Барышня в синем — безмысленный лик.

 

После гигантских домов — два забора,

«Фиалки, фиалки!» — «Шнурки, гуталин!»

Быстро отдернулась белая штора:

Девочка с кудрями в раме гардин…

 

Шумно вдоль мокрых бегут тротуаров,

Детям на радость, живые ручьи,

В думах, как зарево дальних пожаров,

Светят прошедшие весны мои.

1911

 

* * *

 

За вечера видений вот расплата!

Книга раздумий

 

Душа томится надеждой тщетной

Вернуть былую, святую мощь…

Как все поблекло — так незаметно! —

Как бледно небо и зелень рощ!

 

Дрожит вершина родной березы,

Вот трясогузка трясет хвостом…

Я помню смутно живые грезы

И счастье жизни в глухом былом…

 

Бежал бы прежде я в это поле,

Я пил бы запах медвяных трав…

Но чую в теле, но чую в воле

Гнет беспощадный земных отрав.

 

Ах, слишком много я жаждал видеть,

Искал видений, волшебных снов,

Умел любить я, смел ненавидеть…

И стали страсти — как груз оков!

 

В листву березы бьет солнце ярко,

И птицы громко кричат «чьи-чьи!»

О, свод небесный! победы арка!

Войду ль в оковах в врата твои!

1911

 

* * *

 

Я видел много городов,

И малых и больших,

Я слышал сонмы голосов,

Гудящих в стенах их.

 

Я видел склоны грозных гор,

Ширь радостных морей,

Я знал восторг, я знал позор,

Все омуты страстей.

 

Что ж мне осталось в мире сем?

Он предо мной — как склеп.

Я песни пел — и вот я нем,

Я видел огнь — и слеп!

 

Я помню: ненависть, любовь,

Молитвы, ужас, бред…

Ужели начинать мне вновь

Весь круг былых побед?

 

Где новый Дант? другой Шекспир?

Невиданный закат?

Я до конца прошел весь мир,

И нет путей назад!

1911

 

* * *

 

Так повелел всесильный Демиург,

Чтоб были люди ремеслом различны.

Тот — плотник, тот — купец, тот — драматург,

Те — камни класть, те — суд вести привычны.

 

Но ты — ты выбрал жребий необычный:

Художник ты, и также ты хирург!

Ты лечишь люд, и сельский и столичный,

И пишешь нам блеск дня и темень пург.

 

Так ты Творца провел лукаво за нос,

Нарушив им назначенный устав:

Ты — разен, как Протей, двулик, как Янус!

 

Прими же от меня, средь разных слав,

И мой сонет, что преломил, как в призме,

Недавний спор о материализме.

1911

 

* * *

 

Две тени милые, два данные судьбой

Мне ангела…

Пушкин

 

Как ангел тьмы и ангел света,

Две тени строгие со мной,

И властно требуют ответа

За каждый день и подвиг мой.

 

Один, «со взором серафима»,

Лелеет сон моей души,

Другой, смеясь, проходит мимо

И дерзко говорит: спеши!

 

Но лишь я вслед за ним дерзаю,

Бросаясь в гибельный хаос, —

Другой зовет к земному маю,

К блаженству думы, к счастью слез.

 

И каждый вечер — двое! двое!

Мне произносят приговор:

Тот — неземное, тот — земное

Кляня, как ужас и позор.

 

Но неземное сходно с бездной,

В которую готов я пасть,

А над земным свой полог звездный

Волшебно распростерла страсть.

 

И я, теряя в жизни грани,

Не зная, душу где сберечь,

В порыве темных отрицаний

На ангелов взношу свой меч!

1911

 

При электричестве

 

Я мальчиком мечтал, читая Жюля Верна,

Что тени вымысла плоть обретут для нас,

Что поплывет судно, громадней «Грет-Истерна»,

Что полюс покорит упрямый Гаттерас,

Что новых ламп лучи осветят тьму ночную,

Что по полям пойдет, влекомый паром, Слон,

Что «Наутилус» нырнет свободно в глубь морскую,

Что капитан Робюр прорежет небосклон.

 

Свершились все мечты, что были так далеки.

Победный ум прошел за годы сотни миль;

При электричестве пишу я эти строки,

И у ворот, гудя, стоит автомобиль;

На полюсах взвились звездистые знамена;

Семья «Титаников» колеблет океан;

Подводные суда его взрезают лоно,

И в синеву, треща, взлетел аэроплан.

 

Но есть еще мечта, чудесней и заветней;

Я снова предан ей, как в юные года:

Там, далеко от нас, в лазури ночи летней,

Сверкает и зовет багряная звезда.

Томят мою мечту заветные каналы,

О существах иных твердят безвольно сны…

Марс, давний, старый друг! наш брат! двойник наш алый!

Ужели мы с тобой вовек разлучены!

 

Не верю! Не хочу здесь, на зеленом лоне,

Как узник, взор смежить! Я жду, что сквозь эфир,

В свободной пустоте, помчит прибор Маркони

Приветствия земли в родной и чуждый мир;

Я жду, что, наконец, увижу шар блестящий,

Как точка малая, затерянный в огнях,

Путем намеченным к иной земле летящий,

Чтоб братство воссоздать в разрозненных мирах.

1912

 

* * *

 

Когда я, юношей, в твоих стихах мятежных

Впервые расслыхал шум жизни мировой:

От гула поездов до стона волн прибрежных,

От утренних гудков до воплей безнадежных

Покинутых полей, от песни роковой

Столиц ликующих до властного напева

Раздумий, что в тиши поют нам мудрецы,

Бросающие хлеб невидимого сева

На ниве жизненной во все ее концы, —

Я вдруг почувствовал, как страшно необъятен

Весь мир передо мной, и ужаснулся я

Громадности Земли, и вдруг мне стал понятен

Смысл нашего пути среди туманных пятен,

Смысл наших малых распрь в пучине бытия!

 

Верхарн! ты различил «властительные ритмы»

В нестройном хаосе гудящих голосов.

1913

 

* * *

 

— Плохо приходится старому лешему,

Мне, горемычному, брат домовой!

Всюду дороги — телегам и пешему,

Летось от пса я ушел чуть живой,

Сын было думал помочь мне, — да где ж ему,

Бок ему месяц лечил я травой.

— Плохо, брат леший, и мне, домовому,

Фабрики всюду, везде корпуса,

Жить стало негде, дом каменный к дому,

В комнатах лампы горят, как глаза;

Веришь, и думать забыл про солому,

Видно, придется и мне к вам в леса.

1913

 

Больше никогда

 

Когда Данте проходил по улице, девушки шептали:

«Видите, как лицо его опалено адским пламенем!»

Летописец XIV века

 

Больше никогда на нежное свиданье

Не сойду я в сад, обманутый луной,

Не узнаю сладкой пытки ожиданья

Где-нибудь под старой царственной сосной.

 

Лик мой слишком строгий, как певца Inferno,

Девушек смущает тайной прошлых лет,

И когда вдоль улиц прохожу я мерно,

Шепот потаенный пробегает вслед.

 

Больше никогда, под громкий говор птичий,

Не замру вдвоем у звонко-шумных струй…

В прошлом — счастье встречи, в прошлом — Беатриче,

Жизни смысл дающий робкий поцелуй!

 

В строфах многозвучных, с мировой трибуны,

Может быть, я вскрою тайны новых дней…

Но в ответ не встречу взгляд смущенно-юный,

И в толпе не станет чей-то лик бледней.

 

Может быть, пред смертью, я венок лавровый

Смутно угадаю на своем челе…

Но на нем не лягут, как цветок пунцовый,

Губы молодые, жаркие во мгле.

 

Умирают молча на устах признанья,

В мыслях скорбно тают страстные слова…

О, зачем мне снятся лунные свиданья,

Сосен мягкий сумрак и в росе трава!

1914

 

Витраж-триптих

 

Средняя часть

 

Рыцарь по отмели едет один.

 

Левая створка

 

Дева томится в молельне вечерней.

 

Правая створка

 

Ждет, притаясь за скалой, сарацин.

 

Рама

 

Алые розы в сплетении терний.

 

Рыцарь

 

Рыцарь по отмели едет один;

Взор, из-под шлема, уныло-спокоен;

Блещет в щите, посредине, рубин;

Конь златосбруйный и мощен и строен.

 

Взор, из-под шлема, уныло-спокоен,

Смотрит в широкую синюю даль.

Что тебя мучит, задумчивый воин:

Слава и смерть иль любовь и печаль?

 

Блещет в щите, посредине, рубин, —

Золото справа и золото слева…

То талисман или память годин?

Нет, твой подарок, далекая дева!

 

Рыцарь по отмели едет один;

Конь златосбруйный, и мощен и строен,

Мерно ступает, взбивая песок…

Конь королевский! владеть им достоин

Только такой благородный ездок!

 

Что ж тебя мучит, задумчивый воин?..

 

Дева

 

Дева томится в молельне вечерней.

Образ мадонны и кроток и тих.

Грезы что миг все темней и неверней…

Где он, где твой нареченный жених!

 

Образ мадонны и кроток и тих,

Молча приемлет земные молитвы…

Где-то в горах и равнинах чужих

Длятся и длятся жестокие битвы!

 

Грезы, что миг, все темней и неверней…

Страшно, как в зеркало, глянуть в мечты;

Стрелы над шлемами свищут размерней,

Громче мечи дребезжат о щиты…

 

Дева томится в молельне вечерней:

Где он, где твой нареченный жених!

Может быть, сброшен коварным ударом,

Стынет, простертый на камнях нагих,

Ночью, под лунным таинственным паром,

 

Где-то в горах иль в равнинах чужих?

 

Сарацин

 

Ждет, притаясь за скалой, сарацин.

Рыцарь опасной дороги не минет!

Звон разнесется по глуби долин.

Кто-то кого-то в борьбе опрокинет!

 

Рыцарь опасной дороги не минет!

Враг неподвижен за серой скалой,

Прыгнет и крикнет, опустит и вынет,

Красный от крови, кинжал роковой!

 

Звон разнесется по глуби долин.

Радостный звон, — он друзей не обманет!

Алый, как красный от крови, рубин

К белой одежде красиво пристанет!

 

Ждет, притаясь за скалой, сарацин.

Кто-то кого-то в бою опрокинет!

Верный, как барс, поиграет с врагом,

Сзади копье перелетное кинет

И на седло, потрясая клинком,

 

Прыгнет, и крикнет, и лезвие вынет!

 

Рама

 

Алые розы в сплетении терний.

Алые розы — то рыцаря кровь;

Тернии — грезы в молельне вечерней;

Розы и тернии — наша любовь.

1914–1915

 

* * *

 

Мелькали мимо снежные поляны,

Нас увозил на запад sleeping-car1,

В тот край войны, где бой, где труд, где раны,

Где каждый час — пальба, все дни — пожар.

 

А мы, склонясь на мягкие диваны,

В беседах изливали сердца жар,

Судили мы поэта вещий дар

И полководцев роковые планы, —

 

То Пушкин, Достоевский, Лев Толстой

Вставали в нашей речи чередой,

То выводы новейшие науки…

 

А там, вдали, пальба гремела вновь,

На белый снег лилась потоком кровь

И люди корчились в предсмертной муке…

1915

 

Майский дождь

 

Дождь весенний, дождь веселый,

Дождь в умильный месяц май, —

На леса, луга и долы

Искры влаги рассыпай.

 

Солнце смотрит и смеется,

Солнце искры серебрит,

Солнце вместе с влагой льется,

Солнце зелень трав кропит.

 

Небо падает на землю

В нитях призрачных дождя,

Солнце шепчет (шепот внемлю),

То журча, то дребезжа;

 

Небо шепчет: «К жизни! к свету!

Все ростки, листки, трава!

Верьте вечному обету:

Жизнь прекрасна! жизнь жива!

 

Сгинь, клочок последний снега!

Речка, воды подымай!

Всюду — радость! всюду — нега!

Всюду — дождь и всюду — май!»

1915

 

* * *

 

Я прошел пути и перепутья,

Мне искать безвестного наскучило.

Тщетно Жизнь, дряхлеющее чучело,

Вновь надела пестрые лоскутья.

 

Тщетно манит разными приманками

И в цветы наивно прячет удочки…

Я пою былую песнь на дудочке,

Я гуляю прежними полянками.

 

Хорошо без дум идти опушками,

В темень леса, в дебри не заглядывать…

Ах, весны довольно — сердце радовать!

Что мне тайны с хитрыми ловушками!

 

Правит путь по небу древний Гелиос,

О листву лучи как будто точатся…

Нет! мне петь, как в детстве, нынче хочется

Бабочек на дудке, на свирели — ос!

1915

 

Завет Cвятослава

 

По знакомой дороге назад

Возвращались полки Святослава.

Потрясен был надменный Царьград,

Над героями реяла слава,

Близки были родимой земли

И равнины, и мощные реки…

Но в горах на пути залегли,

Поджидая, коварные греки.

 

И, шеломы врагов опознав,

По холмам и утесам соседним,

Так дружине сказал Святослав:

«Видно, день — биться боем последним!

Пусть враги нас порубят, побьют,

Пусть обратно добычу отымут, —

Но певцы про нас славу споют,

Ибо мертвые сраму не имут!»

 

И рубились они до конца,

Полегли до последнего в поле;

Не осталось в живых и певца,

Чтобы спеть о губительной доле.

Сгиб в траве Святослава скелет,

Вихрем выветрен, ливнями вымыт, —

Но поет ему славу поэт,

Ибо мертвые сраму не имут.

 

В наши грозные, тяжкие дни

Вспомним снова завет Святослава!

Как во тьму путевые огни,

Веку новому — прошлого слава!

Уступает народу народ

Города, и равнины, и реки, —

Только доблесть бессмертно живет,

Ибо храбрые славны вовеки!

1915

 

Косцы в «Cфере огня»

 

Братцы, дружно! Свежи росы!

По росе так ходки косы!

            Мерно восемь плеч заносим,

            Косим, косим, косим, косим!

 

Свищут пули чрез покосы…

Но, как бог рыжеволосый,

            Солнце встало! Страх отбросим!

            День не ждет: косить — так косим!

 

Чрез поля мы под откосы

Сходим, бодры, сходим, босы,

            Мы у пуль пощад не просим,

            Под дождем свинцовым косим.

 

Вам пример, молокососы!

Свищут пули, словно осы,

            Гонятся, как волк за лосем…

            Древний долг, свершая, косим!

 

Мы, как смелые матросы,

Правим парус на утесы,

            С русским радостным «авосем»

            Мы, как ветер, косим, косим!

 

Живы ль будем? Прочь вопросы!

Громче хор восьмиголосый!

            Все, быть может, ляжем восемь,

            Всё ж Господень луг мы скосим.

1917

 

Краткий дифирамб

 

Летайте, птицы, —

И мы за вами!

Нам нет границы.

И за громами,

Над чернью туч,

Челн Человека

Победу века

Гласит, летуч!

Прорезал небо

Руль моноплана.

Соперник Феба!

Глубь океана,

И волны рек,

И воздух горный

Тебе покорны,

О Человек!

(1910–1918)

 

* * *

 

Я — междумирок. Равен первым,

Я на собраньи знати — пэр,

И каждым вздохом, каждым нервом

Я вторю высшим духам сфер.

 

Сумел мечтами подсмотреть я

Те чувства, что взойти должны,

Как пышный сев, спустя столетья, —

Но ныне редким суждены!

 

Но создан я из темной глины,

На мне ее тяжелый гнет.

Пусть я достиг земной вершины, —

Мой корень из низин растет.

 

Мне Гете — близкий, друг — Вергилий,

Верхарну я дарю любовь…

Но ввысь всходил не без усилий —

Тот, в жилах чьих мужичья кровь.

 

Я — твой, Россия, твой по роду!

Мой предок вел соху в полях.

Люблю твой мир, твою природу,

Твоих творящих сил размах!

 

Поля, где с краю и до краю

Шел «в рабском виде» царь небес,

Любя, дрожа, благословляю:

Здесь я родился, здесь воскрес!

 

И там, где нивы спелой рожью

Труду поют хвалу свою,

Я в пахаре, с любовной дрожью,

Безвестный, брата узнаю!

1918

 

* * *

 

Народные вожди! Вы — вал, взметенный бурей

И ветром поднятый победно в вышину.

Вкруг — неумолчный рев, крик разъяренных фурий,

Шум яростной волны, сшибающей волну;

 

Вкруг — гибель кораблей: изломанные снасти,

Обломки мачт и рей, скарб жалкий, и везде

Мельканье чьих-то тел — у темных сил во власти,

Носимых горестно на досках по воде!

 

И видят, в грозный миг, глотая соль, матросы,

Как вал, велик и горд, проходит мимо них,

Чтоб грудью поднятой ударить об утесы

И дальше путь пробить для вольных волн морских!

 

За ним громады волн стремятся, и покорно

Они идут, куда их вал влечет идти;

То губят вместе с ним под твердью грозно-черной,

То вместе с ним творят грядущему пути.

 

Но, морем поднятый, вал только морем властен,

Он волнами влеком, как волны он влечет, —

Так ты, народный вождь, и силен и прекрасен,

Пока, как гребень волн, несет тебя — народ!

1918

 

* * *

 

Слепой циклон, опустошив

Селенья и поля в отчизне,

Уходит вдаль… Кто только жив,

С земли вставай для новой жизни!

 

Тела разбросаны вокруг…

Не время тосковать на тризне!

Свой заступ ладь, веди свой плуг, —

Пора за труд — для новой жизни!

 

Иной в час бури был не смел:

Что пользы в поздней укоризне?

Сзывай работать всех, кто цел, —

Готовить жатву новой жизни!

 

Судьба меняет часто вид,

Лукавой женщины капризней,

И ярче после гроз горит

В лазури солнце новой жизни!

 

На души мертвые людей

Живой водой, как в сказке, брызни:

Зови! Буди! Надежды сей!

Сам верь в возможность новой жизни.

1918

 

Светоч мысли

Венок сонетов

 

I. Атлантида

 

Над буйным хаосом стихийных сил

Зажглось издревле Слово в человеке:

Твердь оживили имена светил,

Злак разошелся с тварью, с сушей — реки.

 

Врубаясь в мир, ведя везде просеки,

Под свист пращи, под визги первых пил,

Охотник, пастырь, плужник, кто чем был, —

Вскрывали части тайны в каждом веке.

 

Впервые светоч из священных слов

Зажгли Лемуры, хмурые гиганты;

Его до неба вознесли Атланты.

 

Он заблистал для будущих веков,

И с той поры все пламенней, все шире

Сияла людям Мысль, как свет в эфире.

 

II. Халдея

 

Сияла людям Мысль, как свет в эфире;

Ее лучи лились чрез океан —

Из Атлантиды в души разных стран;

Так луч зенита отражен в надире!

 

Свет приняли Китай и Индостан,

Края эгейцев и страна Наири,

Он просверкал у Аймара и в Тире,

Где чтим был Ягве, Зевс и Кукулкан.

 

И ярко факел вспыхнул в Вавилоне;

Вещанья звезд прочтя на небосклоне,

Их в символы Семит пытливый влил.

 

Седмица дней и Зодиак, — идеи,

Пребудут знаком, что уже в Халдее

Исканьем тайн дух человека жил.

 

III. Египет

 

Исканьем тайн дух человека жил,

И он сберег Атлантов древних тайны,

В стране, где, просверлив песок бескрайный,

Поит пустыню многоводный Нил.

 

Терпенье, труд, упорный, чрезвычайный,

Воздвигли там ряд каменных могил,

Чтоб в них навек зов истины застыл:

Их формы, грани, связи — не случайны!

 

Египет цели благостной достиг,

Хранят поныне плиты пирамиды

Живой завет погибшей Атлантиды.

 

Бог Тот чертил слова гигантских книг,

Чтоб в числах три, двенадцать и четыре

Мощь разума распространялась в мире.

 

IV. Эллада

 

Мощь разума распространялась в мире —

Египет креп, как строгое звено,

Но было людям жизнь понять дано

И в радости: в резце, в палитре, в лире.

 

Влилась в века Эллада, как вино, —

В дворцовой фреске, в мраморном кумире,

В живом стихе, в обточенном сапфире,

Явя, что было, есть и суждено.

 

Но, строя храмы, вознося колонны,

Могла ль она забыть зов потаенный,

Что край Осириса ей повторил?

 

Шел Эллин к знанью по пути мистерий, —

Но дух народа блеск давал и вере,

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл.

 

V. Эллинизм и Рим

 

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл,

Цвел гений Греции. Но предстояло

Спаять в одно — халдейские начала

И мысли эллинской священный пыл.

 

Встал Александр! Все ж Року было мало

Фалангой всюду созданных горнил;

И вот, чтоб Рим весь мир объединил,

Медь грозных легионов застонала.

 

В те дни как Азия спешила взять

Дар Запада и каждый край, как призма,

Лил, преломляя, краски эллинизма,

 

К завоеванью всей вселенной — рать

Вел Римлянин; при первом триумвире

Он встал, как царь, в торжественной порфире.

 

VI. Римская империя

 

Он встал, как царь, в торжественной порфире,

Укрыв под ней весь мировой простор.

От скал Сахары до Шотландских гор,

От врат Мелькарта до снегов Сибири.

 

Столетий и племен смиряя спор,

Сливая голоса в безмерном клире,

Всем дав участье на вселенском пире,

Рим над землей свое крыло простер.

 

Все истины, что выступали к свету, —

Под гул побед, под сенью римских прав,

Переплавлялись властно в новый сплав.

 

Вела Империя работу эту,

Хоть вихрь порой величья не щадил,

Хоть иногда лампады Рок гасил.

 

VII. Переселение народов

 

Хоть иногда лампады Рок гасил,

Рим до конца исполнил труд владыки,

Он был свершен, когда, под вопль и крики,

Сонм варваров Империю свалил.

 

Народы хлынули, свирепы, дики;

Мрак разостлался, тягостен, уныл;

Казалось: луч наук навек почил;

И тщетно трон свой высил Карл Великий.

 

Но в мгле крушений отблеск золотой

Искал путей, везде, сверкал мечтой,

Под стук мечей, под грозный скок валькирий.

 

Меж камней, бывших кесарских палат,

Под робкий свет монашеских лампад

Дух знанья жил, скрыт в тайном эликсире.

 

VIII. Средние века

 

Дух знанья жил, скрыт в тайном эликсире,

Поя целебно мутный мрак веков.

Пусть жизнь была сплошной борьбой врагов,

Пусть меч звенел в бою и на турнире, —

 

Искал алхимик камень мудрецов,

Ум утончался в преньях о вампире,

Познать Творца пытался богослов, —

И мысль качала мировые гири.

 

Монах, судейский, рыцарь, менестрель —

Все смутно видели святую цель,

Хоть к ней и шли не по одной дороге.

 

В дни ужасов, огня, убийств, тревоги

Та цель сияла, как звезда: она

Во все века жила, затаена.

 

IX. Возрождение

 

Во все века жила, затаена,

И жажда светлых, благостных веселий.

Настали сроки: струны вновь запели,

И краски вновь зардели с полотна.

 

Из дряхлой Византии в жизнь — весна

Вошла, напомнив о любви, о теле;

В своих созданьях Винчи, Рафаэли

Блеск бытия исчерпали до дна.

 

Те плыли за Колумбом в даль Америк,

Те с Кортецом несли на чуждый берег

Крест, чтоб с ним меч победно пронести.

 

Стремились все — открыть, изобрести,

Найти, создать… Царила в эти годы

Надежда — вскрыть все таинства природы.

 

X. Реформация

 

Надежда — вскрыть все таинства природы —

Мир к высшей тайне привела, — и Бог

Восстал над бурей будничных тревог,

Над сном народов, над игрушкой моды.

 

За громом Лютера прошли походы

Густава, Тилли; снова сумрак, строг,

Окутал землю, и военный рог

К войне за веру звал из рода в роды.

 

Промчался Кромвель; прогремела Ночь

Варфоломея; люди в пытках гибли;

Стал дыбой — крест, костром — страницы Библий.

 

Но Истина, исканий смелых дочь,

Жива осталась в вихрях непогоды;

К великой цели двигались народы.

 

XI. Революция

 

К великой цели двигались народы.

Век философии расцвел, отцвел;

Он разум обострил, вскрыл глуби зол

И людям вспыхнул маяком свободы.

 

Упали с гулом вековые своды,

Был свергнут в бездну старый произвол,

Поток идей разлился, словно воды,

Что в марте затопляют луг и дол.

 

Гудели волны буйного потока,

Ученье братства разнеся широко,

Под знамя воли клича племена.

 

Бороться с правдой силился напрасно

Державный Север: под зарницей красной,

Шумя, Европу обняла война.

 

XII. Наполеон

 

Шумя, Европу обняла война,

Глася: «Мир хижинам и гибель тронам!»

Пусть эта брань потом Наполеоном,

В дыму побед, была усмирена,

 

Навек осталась вскрытой глубина;

Над ней теперь гудело вещим звоном —

Все то, об чем шептали лишь ученым

Намеки книг в былые времена.

 

Ваграм и Дрезден, Аустерлиц и Иена,

Вы — двух начал таинственная смена;

Толпе открыли вы свободный путь.

 

Народ рванулся ветром тайн дохнуть…

Но не давал дышать им в полной мере

Все ж топот армий, гулы артиллерий.

 

XIII. Девятнадцатый век

 

Все ж топот армий, гулы артиллерий

Затихли; смолк войны зловещий звон;

И к знанью сразу распахнулись двери,

Природу человек вдруг взял в полон.

 

Упали в прах обломки суеверий,

Наука в правду превратила сон:

В пар, в телеграф, в фонограф, в телефон,

Познав составы звезд и жизнь бактерий.

 

Античный мир вел к вечным тайнам нить;

Мир новый дал уму власть над природой;

Века борьбы венчали всех свободой.

 

Осталось: знанье с тайной съединить.

Мы близимся к концу, и новой эре

Не заглушить стремленья к высшей сфере.

 

XIV. Мировая война XX века

 

Не заглушить стремленья к высшей сфере

И буре той, что днесь шумит кругом!

Пусть вновь все люди — злобный враг с врагом,

Пусть в новых душах вновь воскресли звери.

 

На суше, в море, в вольной атмосфере,

Везде — война, кровь, выстрелы и гром…

Рок ныне судит неземным судом

Позор республик лживых и империй!

 

Сквозь эту бурю истина пройдет,

Народ свободу полно обретет

И сам найдет пути к мечте столетий!

 

Пройдут бессильно ужасы и эти,

И Мысль взлетит размахом мощных крыл

Над буйным хаосом стихийных сил!

 

XV. Заключение

 

Над буйным хаосом стихийных сил

Сияла людям Мысль, как свет в эфире.

Исканьем тайн дух человека жил,

Мощь разума распространялась в мире.

 

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл,

Он встал, как царь в торжественной порфире.

Хоть иногда лампады Рок гасил,

Дух знанья жил, скрыт в дивном эликсире.

 

Во все века жила, затаена,

Надежда — вскрыть все таинства природы,

К великой цели двигались народы.

 

Шумя, Европу обняла война…

Все ж топот армий, громы артиллерий

Не заглушат стремленья к высшей сфере.

1918

 

* * *

 

Мелькают дни, и с каждым новым годом

Мне все ясней, как эта жизнь кратка;

Столетия проходят над народом,

А восемьдесят лет — срок старика!

 

Чтоб все постичь, нам надобны века.

Мы рвемся к счастью, к тайнам и свободам,

И все еще стоим пред первым входом,

Когда слабеет смертная рука.

 

Нам призрак смерти предстает, ужасный,

Твердя, что все стремления напрасны, —

Отнять намерен горе и печаль.

 

Но нет! Он властен заградить дыханье,

Но мысль мою, мои мечты, сознанье

Я унесу с собой — в иную даль!

1919

 

* * *

 

Я вырастал в глухое время,

Когда весь мир был глух и тих.

И людям жить казалось в бремя,

А слуху был ненужен стих.

 

Но смутно слышались мне в безднах

Невнятный гул, далекий гром,

И топоты копыт железных,

И льдов тысячелетних взлом.

 

И я гадал: мне суждено ли

Увидеть новую лазурь,

Дохнуть однажды ветром воли

И грохотом весенних бурь.

 

Шли дни, ряды десятилетий.

Я наблюдал, как падал плен.

И вот предстали в рдяном свете,

Горя, Цусима и Мукден.

 

Год Пятый прошумел, далекой

Свободе открывая даль.

И после гроз войны жестокой

Был Октябрем сменен Февраль.

 

Мне видеть не дано, быть может,

Конец, чуть блещущий вдали,

Но счастлив я, что был мной прожит

Торжественнейший день земли.

1920

 

* * *

 

Когда над городом сквозь пыль поют

Глухие сны лимонного заката,

И торсы дряблые сквозь тень снуют, —

В зачахлом сквере жалкая заплата.

 

Вновь ненавистны мне и дом и труд,

Мечта опять знакомой злобой сжата;

Над дряхлым миром я вершу свой суд,

И боль моя — за ряд веков расплата.

1920

 

* * *

 

С тех пор как я долго в немом ожидании,

В тихом веселии,

Качался над пропастью смерти, —

Мне стали мучительны повествования

О невинной Офелии,

О честном Лаэрте,

И много таких же золотоволосых

Историй

О любви и о горе.

 

Волны у взморий

Стыдливо рокочут;

На зеленых откосах

Кузнечики сладко стрекочут;

Розы в стразовых росах

Влюбленным пророчат,

И та же луна

(О которой пела Ассирия),

«Царица сна»

(И лунатичек),

Льет с высоты

Свои древние, дряхлые чары

 

На круг неизменных привычек,

На новый, но старый,

Ах, старый по-прежнему свет.

Да, та же луна

Глядит с высоты,

Луна, о которой пела Ассирия,

Нет!

Иной красоты

Жажду в мире

Я.

1920

 

* * *

 

Дни для меня не замысловатые фокусы,

В них стройность математического уравнения.

Пусть звездятся по водам безжизненные лилии,

Но и ало пылают бесстыдные крокусы.

Лишь взвихренный атом космической пыли я,

Но тем не менее

Эти прожитые годы

(Точка в вечности вечной природы)

Так же полны значения,

Как f (х, у) = 0.

Богомольно сгибало страдание страсти,

К золотым островам уводили наркотики,

Гулы борьбы оглушали симфонией,

В безмерные дали

Провал разверзали,

Шелестя сцепленьями слов, библиотеки.

Но с горькой иронией,

Анализируя

Переменные мигов и лет,

Вижу, что миру я

Был кем-то назначен,

Как назначены эллипсы солнц и планет.

И когда, умиленным безумьем охвачен

Иль кротко покорен судьбе,

Я целую чье-то дрожащее веко,

Это — к формуле некой

Добавлю я «а» или «b».

1921

 

* * *

 

Сквозь эту бездонность глаз

Так просто мне увидать бы —

Татьяну, в предутренний час,

На балконе старой усадьбы;

 

Дальше — немая камея —

В краснеющей дымно воде,

Расплываясь, тая, бледнея,

Образ Шарлотты Корде.

 

За ней, нагая, как Ева,

В городе, что строго молчит,

Проезжает на коне Генофева

Волосами прикрыв свой стыд;

 

И, напротив, явясь многолюдью,

Что шумит, как буйный поток,

Над своей оскорбленной грудью

Лукреция взносит клинок;

 

А где-то, в дали небосклона

На корабль устремляя взор,

Меч в руке, восходит Дидона

На свадебно-погребальный костер.

 

Их всех, застенчиво-смелых,

В веках пленяющих нас,

Вижу, как сон, в потемнелых

Неподвижных омутах глаз.

1921

 

Взводень звонов

Памяти Велимира Хлебникова

 

Взводень звонов, кузов звуков, —

Звать, звучать, звенеть, звонить!

Кто он, звоном зааукав,

Хочет ночью заморочить,

В зелень звуков заманить?

 

Звонкие, звякайте!

Звучные, звукайте!

Звонные — звонами,

Зовные — зовами,

Звычáйны и новы,

Стройте звоновы!

Звукáстней, звончáтней, звенéльней,

Зыкнув на звоннице,

Звонствуйте коннице,

Звукствуйте вольнице,

Звенькайте в тени селеньям свирельней!

Динь-динь, динь-динь,

Кинь-кинь

Звон синь!

Бим-бом, бим-бом,

Ал звон,

На амвон!

Динь-динь, бим-бом,

Звон-перезвон,

Озвенелый трезвон!

Звукачи-ковачи — звук на звук!

Звонари-косари — звон на звон!

Звонщики-загонщики,

Звонильщики-пильщики,

Звонители-воители,

Звукатели-искатели,

Звенетели-свидетели,

Звонатаи-оратаи,

Звончии-гончии,

Зовчии-ловчии.

Звонарихи, звонарки,

Звонарящие товарки!

Ватага звоняг,

Звукцов и звонцов,

Звателей с зовных концов!

На горизонте

Трезвоньте!

В звукнях-кузнях — позвукарствуйте,

Во звонцах-дворцах — позвонарствуйте,

На звенарне — позвончажничайте,

Озвончите час!

В звонобойню нас!

 

Ты, звукошко, ухай-ка!

Ты, звончишко, слухай-ка!

Ты, многозвоннейший,

Ты, наизвоннейший,

В купол гулко рухни,

Звякни, звукни!

Звукочки, звончики,

Звонушки, зовушки,

Звукеньки, зывики,

Звень-звенчужки, звон-звончужки,

К звоненку звоненок, звонята,

К звóнику звóник звончатый,

Гомон о многом,

Незвучь и звóньковь,

Звон-перезвон!

Говори, перезванивай,

Малиновый, меланивый,

Передразнивай, перезвукивай,

Зазванивай, зааукивай,

Вызвони, вызволи,

Зывы на зыв вали,

Зовней, звучней,

Звонней, звончей,

Динь-динь, бим-бом,

Ночью и днем!

День-день, цельный день,

Звончь, и звучь, и звень,

Гул звоновóй,

Озвóненный вой!

Звонам позволено,

Звуками куплено

Званых вызванивать,

Всяких вызвякивать.

В праздник престольный

Зык колокольный

Звенствует зовно-узывчиво;

Заревом ржавым объята,

Ночь в недозвонье набата

Звукствует в звукорог сбивчиво;

Чу! зи-зи-зи, зи-зи-зон,

Звенько звонит телефон;

Взвеняясь настойчиво в dolce

Far niente,2 звенит колокольчик;

По полям позвоночки коров;

На горах зан-зан козьих звонков;

Тройки степной гонцы —

Бубенцы;

Раззвенеты кастаньеты,

Раззвенястней пляс запястий,

Но где яростный митинг,

Председательский ди-динк!

Колокол, локай!

Подзвенельник, звенешничай;

Общий в звони, в огне ж — ничей!

Колокольцы — богомольцам!

Птенчикам — бубенчики!

За станок

Под гудок и под звонок!

 

Отзвуки, надзвуки, подзвуки, призвуки,

Сóзвоны, при́звоны, вы́звоны, дóзвоны

(Сóзваны, при́званы, вы́званы, дóзваны!)

Перезвякивание, перебрякивание,

Перезвонаривание, переговаривание,

Звукоряды и звукопись!

Звукорог, с звукариком совокупись!

Звукарей звоновых ради,

Звенигород выгороди!

Эй, внемли!

Зазвони, извини, измени,

Тень вдали

Семизвездьями осемени,

Осени́

Звень земли!

Там, в звукоданности, —

Склон звукозванности;

Озвукование

Слов без названия,

Звенитизнá

В высь взнесена!

 

Я — в звуках, я — в звонах, — в звененьи,

Я — в осно-стозвонном смятеньи,

Озвóнен, зазвóнен, узвóнен,

Раздвоен, как воин усвоен,

Я — свойник, я — звонник, я — звон,

Я — в звенья звененья, я — в сон!

1922

 

* * *

 

Развертывается скатерть, как в рассказе о Савле,

Десятилетия и страны последних эпох;

Что ни год, он сраженьем промечен, прославлен,

Что ни дюйм, след оставил солдатский сапог.

 

Война на Филиппинах; война в Трансваале;

Русско-японская драма; гром на сцене Балкан,

Наконец, в грозном хоре, — был трагичней едва ли,

Всеевропейский, всемирный кровавый канкан!

 

Но всхлип народов напрасен: «поторговать бы мирно»

Вот Деникин, вот Врангель, вот Колчак, вот поляк;

Вот и треск турецких пулеметов под Смирной,

А за турком, таясь, снял француз шапокляк.

 

Жизнь, косясь в лихорадке, множит подсчеты

Броненосцев, бипланов, мортир, субмарин…

Человечество-Фауст! иль в музеях еще ты

Не развесил вдосталь батальных картин?

 

Так было, так есть… неужели так будет?

«Марш» и «пли!» — как молитва! Первенствуй, капитал!

Навсегда ль гулы армий — музыка будней?

Красный сок не довольно ль поля пропитал?

 

Пацифисты лепечут, в сюртуках и во фраках;

Их умильные речи — с клюквой сладкой сироп…

Но за рынками гонка — покрепче арака,

Хмельны взоры Америк, пьяны лапы Европ!

1923

 

* * *

 

Трава весенняя допела

Свою живую зелень. Зной

Спалил сны мая, и Капелла

Кропит июньской белизной.

 

Вот ночи полночь, полдень года,

Вот вечер жизни, но, во мгле,

Вот утро, жгучий луч восхода,

Не к вышине, а по земле!

 

Зари, еще не возвещенной,

Вино пьяно, и я, взамен,

Готов, заранее прощенный,

Для всех безумств, для всех измен.

 

Пусть вечер! он же — полдень! — Где-то

Цветам процвесть, их пчелам пить, —

И стебли чьих-то рук воздеты,

Чтоб вечный полюс торопить.

 

Пусть август будет. Плод налитый

Спадет в корзину, мертв и жив.

За десять лет замшеют плиты,

Недавний гроб не обнажив…

 

Но нынче ночь. Кротка Капелла,

Кропя июньской белизной;

Трава сны зелени допела,

И всюду — только свет и зной!

1924

 

Максимилиану Волошину

 

Наш Агамемнон, наш Амфитрион

И наш Орфей, царь области рубежной,

Где Киммерии знойной Орион

Чуть бросит взгляд и гаснет неизбежно!

 

Ты, ты изваял этих гор хребет,

Им оградил себя от горьких лавров,

И в тверди глыб, для казни и побед,

Свой лабиринт сокрыл для минотавров,

 

Ряд входов с моря ты открыл в Аид,

Чтоб доступ к Стиксу прост был; ты, во мраке,

Там души предков кличешь, но таит

Тьма недр виденья; голоса и зраки.

 

В расщепы гор вложил ты халцедон,

И аметист, и сердолик, — но ими,

Твоей волшбой, гремит лишь Посейдон,

Играя в мяч со скалами нагими.

 

К себе деревьям путь ты запретил,

Свой мир покрыв полынью и волчцами,

Чтоб был над степью ярче ход светил

В твоих волнах, дробящихся венцами.

 

Но по желанью смерч ты взводишь ввысь,

Иль тмишь луну в багровом одеяньи,

Иль чарой слов ей вновь велишь: явись —

Да небеса гласят твои даянья!

 

И тщетна баснь, что древний Карадаг

Изверженец давно былого мира:

Тобой творен он, и ты рад, о маг,

Скрыть божество в безликий столп кумира.

1924

 

Крым

 

Лестью солнца в лоск обласкан,

Берег вплел в меандр меандр, —

Франт во фраке! скалы — лацкан;

Ал в петлице олеандр;

 

Брижжи пен припали к шее;

Мат магнолий — галстук их…

Старых мод покрой свежее

Новых вымыслов тугих!

 

Солнце льстит; флиртует море;

Ветер — остр, ведет causerie…3

Берег, в полдень, спит в изморе.

Кипарисов тень — драпри.

 

Глянет вечер. Белой раной

Вскроет месяц тьму воды;

В лавр и в мирт блеск ресторана

Вдавит плавкие следы.

 

Эх! что тут вам, нереиды!

Мотор бьет: место взятó…

Мертв сон пушкинской Тавриды…

И ревут, идут авто!

 

«Где Мария? Где Зарема?

Кто нас песней обманул?»

Берег-франт к дверям гарема

Свой червонец протянул.

1924

 

Бесконечность

 

Опять, как всегда и везде, —

В Москве, как в Судане,

В дни радио, как на грани преданий, —

В вечереющей сини

Звезда посылает звезде

Пучки светящихся линий…

 

Звездное небо — и Кант!

Законы миров — и Лаплас!

На землю глядит великан

Аргусом в тысячу глаз.

 

А Земля,

Дремля,

Любовников близя устами

И ласками,

Отвечает мечтами

И сказками…

 

Нет!

Не пастухи ль Халдей следили ход планет?

Не тысячи ль умов (из всех земных историй)

Жгли глазом глубь небес с высот обсерваторий?

Не никли ль мудрые над тайной далей тех?

Вслед за Коперником, небесных толп стратег

Законов не дал ли мирам (спор с божествами!)?

— «Гордитесь, смертные, он жил меж вами!»

 

Все приходило в равновесье. Было

Все ясно… Но мечта дробила

Ту ясность. Ум кричал: «Я не хочу

Безгранности, где и лучу

Нет окончанья! Если нет предела,

То я хочу быть тоже выше тела,

А если всё — тела, так я

Не верю в бесконечность бытия!»

 

Да, он не верил, верить не хотел,

Привыкший знать пределы тел.

И снова неба круг овальный —

Арена распрей, цирк борьбы.

Об «актуальной» и «виртуальной»

Спор длят конечные рабы.

 

На тайну кинуть бы аркан!

И слышен свист бессильных ласс…

А тот же смотрит великан

На Землю: Аргус с тысячами глаз.

 

Столетье длится эта сшибка;

Бойцов разъединяет смерть.

«Бежать? куда? где правда, где ошибка?

Опора где, чтоб руки к ней простерть?»

Принципы относительности ставят

Пределы бесконечности. На ум

Та грань без граней тоже давит.

«Нет врачества!» — он стонет, как Наум.

 

Мы в бесконечности? иль мы в конечности?

Иль рано разуму познать?

И мысль нам надо пеленать,

А не водить в уборе подвенечном?

Иль нам познанье вовсе не дано,

И все — игра «воззрений» или «категорий»,

И все равно,

Сверлим ли небо мы с высот обсерваторий!

 

А все, как повелось давно…

Везде,

В Москве, как и в Лагоре,

Звезда влечет к звезде

В вечерней сини

Пучки лучистых линий.

Земля,

Дремля,

Любовников роднит устами

И ласками,

Ей тайны разрешать — мечтами

И сказками.

1924

 

* * *

 

Вот я — обвязан, окован

Пристальным глазом змеи очковой,

Над былинкой лесная газель;

Вновь тропу преградила Цель.

 

Здесь, в стране исканий,

Где века грохочут листвой,

Мысли гениев — реки, и с камней —

В непостижность водопад роковой;

Где направо — скалы в грядущее,

Где налево — пропасть в прошедшее,

Где ветры, над истиной дующие,

Кричат, как сумасшедшие;

В лесу исканий,

Без Энея, Асканий

Лань пред змеей очковой, —

Обвязан, окован.

 

Иду

По всем тропам;

Рублю топором череду,

Кожа мудрецов — барабан!

Сквозь лианы, шипы

На все тропы,

И будто —

Я Заратуштра, я Будда,

Я Христос, я Магомет,

Я — индейский сашем —

Курю калюмет

И всюду —

Чудо:

«Почему» превращается странно в «зачем».

Глазом змеи очковой

Я очарован.

1924

 


1 Спальный вагон (англ.).
2 В сонном забытьи (ит.).
3 Беседа.

<<Предыдущий раздел

<Содержание>

Следующий раздел>>